ПОЭТ

Вдоль деревень и рощ,
сквозь утомлённый город
поэт уходит в дождь,
подняв линялый ворот.
Уходит в листопад -
за красками, за чудом,
молящей прозы взгляд
спиной и сердцем чуя.
Гоня надежду прочь
и ею же гонимый,
поэт уходит в ночь,
чтоб думать о любимой.
Чтоб там, где в поры строк
сочится лунный воздух,
ей вечный свить венок
из первоцветов звёздных.
И, властный над судьбой,
но небесам послушный,
поэт уходит в бой
с трансформером бездушия.
И может, в том бою,
неравном и жестоком,
кончину он свою
отыщет раньше срока.
Жалеть его не сметь;
рыданья - укоризна!
Поэт уходит в смерть,
мостя дорогу - жизни.

* * *

..и тьмою моросящей
навеянный мотив. Ну что ж, - пора!
Давно не путешествовал мой плащ
по пьяным от безлюдья мостовым,
где время измеряется упорством
и чёткостью всплывающих видений,
а расстояния - числом "прости".
Где в лиловатой грусти фонарей
размыты догмы, звуки и желанья,
и пахнет днём творения,
и можно, скользя по амальгаме двух стихий,
почти всерьёз гадать: кто долговечней -
остывший Город или тёплый Дождь?
И, хоть гнусавит опыт, что ей-ей,
не стоит ставить против фаворита -
юннатствует сознание:
а вдруг уступит в этот раз он и стечёт
всей массой зданий и начинкой снов
в предательски услужливые люки?
Ещё - занятно спрашивать у губ,
смакуя тоник вызревшего лета,
названья улиц, имена друзей;
приятно, в грудь вобрав побольше ночи,
всем пожелать
прозрения любви.
А встретив перепуганные фары
в химерах заплутавшего ковчега,
добавить: и везения!
И долго шагать потом на зов теней и тайн,
угадывая вещею душой
над немотой скульптур и чёрной хляби
диакритические знаки звёзд.
Чтоб заключить, вернувшись поутру
в намоленную рифмами клетушку,
что бытие есть жажда высоты,
а красота есть форма притяженья.
И, виновато глянув на часы,
не раздеваясь провалиться
в счастье.

* * *

Бьёт закат прямой наводкой
по озёрным зеркалам,
тополям и дачным соткам,
прилепившимся к холмам
Бредят птицы южным раем,
и вдыхает тишина
хмель костров, слезу стирая
с дальнозоркого окна.
Словно в поисках ответа,
бродят руки вдоль ладов.
Может, к лучшему, что лето
не вернуло нам любовь?
И ворчит метеосводка,
погружая до весны
парусиновые лодки
в многопарусные сны.

* * *

СКРИПКА

Тоненькие пальцы, ветхая рубашка -
что ты плачешь, скрипка, меж бетонных башен?
Разве ты не знаешь, что в мирской пустыне
пёстрым и крылатым места нет отныне!
Или ты не видишь, как соблазнов пепел
ратуши и храмы превращает в склепы?
Но играй смелее! жги и рви, родная,
истины святые миру возвещая!
Может, на мгновенье улыбнётся солнце,
может, голос юный где-то отзовётся.
Маленькая скрипка, худенькие плечи.
Сумрачные лица, необъятный вечер.

- А платят много ли, поэт?
- Ну что Вы! слава Богу - нет.

МЕЧТА ВЕЛИКАЯ

Когда-нибудь я помоюсь и щёки выбрею чисто,
надену костюм без дырок и - надо же! - причешусь.
Меня пригласят на ужин к английскому первоминистру,
и мистером всей Вселенной по праву я нарекусь.

Я крепко срублю капусту и стану сплошным капризом,
когда зарябит раскрутка в журналах и на ТиВи.
Забуду и долг, и совесть, и прочие анахронизмы
и впредь не сложу ни строчки о дружбе и о любви.

Ко мне повлажнеют глазки моделей, и будут рады
принцессы и поэтессы вздыхать под окном моим.
А кроме того...вот только...на кой мне всё это надо? - ведь все, кто мне мил и дорог, любят меня и таким!

* * *

На три октавы выше, чем "люблю!",
щедрей костра, чувствительней, чем нервы,
чтоб жизнь и боль чужую - как свою,
и поцелуй стотысячный - как первый!

Сквозь осень и перроны - без гроша,
за парусом и птицами - стихами!
Пытливей, чем бессонная душа,
доверчивей, чем детское дыханье.

От красоты - пьянее, чем лоза,
по злу - прощеньем; бури - как удачу.
Скупая на щеке времён слеза...
и на надежду - вечности богаче!

АВТОБУС

Не протирай окно, не суетись!
не всё ль равно - куда бежит автобус?
Закрой глаза и выцветшую высь
окрась мечтой, поэту уподобясь.
От сирых дач, от снежной слепоты
хотя б на час рискни отгородиться
блаженной убеждённостью, что ты -
иных миров случайная частица.
Оставь другим тоску и сплетни дня,
гадание по знакам поворотов -
пусть, высоту молчания храня,
не рвётся песня твоего полёта!
Представь, что где-то сквозь лесную глушь
неясной тенью в сумраке рассветном
иду к тебе я, близость наших душ
почувствовав сердечным интернетом.
Что мчит Земля, меняя ночь на день
с покорностью кантуемого груза -
чтоб, нас сведя однажды в пункте Эн,
оформилась судеб гипотенуза.
А коль и разминёмся, не грусти
и не сдавай билет, как рубль рваный:
нежданные превратности пути
надёжнее привратных ожиданий.
И есть в мудросплетениях дорог,
в слияньи горизонта с небесами
намёк на то, что рок - всего лишь срок,
а Рим себе мы выбираем сами.
Давай...не знать, что кроется во мгле,
за ширмою витиеватых линий.
Не гасло б солнце в лобовом стекле -
и пусть на боковых камлает иней!

A LA - PRIMA*

Это - Осень. Воплотившаяся в птицах
память вечности, тоска души по небу.
Это - счастье не желать и не стремиться,
за усопших преждевременный молебен.
Это - время, расплескавшее по лицам
сеть морщин - дождями вымытых каналов.
Это - право быть бесправным, погрузиться
с летом в Лету, в ретро ветра. Это - "A la-
prima" жизнь - кокетка в зеркале мольберта -
светофоров гамму влившая в этюды;
над гордыней суд, немыслимость обета
не мечтать и флейты лёгкая простуда.
Поражений опыт, возведённый в степень
всепрощенья, и подхваченное высью
струн гитарных волхвование над пеплом
в крематории любви сгоревших писем.
Стон сознания: пора готовить санки!
Под Москвой по вечерам - затишье, сборы;
сизый селезень, плывущий по Казанке
на зимовку - через шлюзы - в сине море.
Это - дворник, очарован и неловок,
в парке Паркам приносящий гекатомбы
на кострах из грустью сброшенных листовок.
И одна рука, покорно, словно зомби,
пыль стирающая с клавиш, а другая -
свадьбой рифм тетрадь томящая без спроса.
Потому, что лишь творя, любя, страдая,
мы - бессмертны. Потому, что это - Осень.
-------------
*A la-prima - в живописи: письмо на одном дыхании, мощными, энергичными мазками.

* * *

Ветер ушёл в ночное.
В паводке тишины,
словно привет от Ноя,
сольный ковчег Луны.

ФИЗИКИ

                           ...но сложное понятней им
                                             (Б. Пастернак)
По фазотрону жизни всё быстрей
бегут элементарные частицы
загромождённых суетою дней,
строча морщинок формулы на лицах.

Студенты - слишком часто мы грешим
своих экспериментов безрассудством,
плодящимся дифракцией души
и общей относительностью чувства.

Сном совести рождённая меж тем,
мешает гравитация корысти
проверке златожильных теорем
в рентгеновских лучах высоких истин.

И оттого в конспектах наших - яд,
а суть неуловима, как нейтрино.
И медленный сердец полураспад
грозит цепной реакцией гордыни.

Беспечные! никак не разберём:
где - лекции, а что - вплели мы сами.
Но ближе с каждым времени витком
у Высшего Профессора экзамен.

* * *

Эта жизнь - о любви, о слезах и борьбе;
это небо - в значении "тайна" и "Бог".
А мечты и стихи, в оправданье себе, -
о высоком прочтении дольних дорог.

О раскладах судьбы - поезда в тишине;
старый фотоальбом, что на свет извлечён -
о далёких друзьях и невечной весне.
Этот мокнущий сад - просто так, ни о чём...

АЛЯП, БИТ

Дрожащая рука выводит мелом
загадочные знаки на доске.
То ввысь они взлетают птицей смелой,
то змейкой извиваются в песке.
Вот -- Алап, Бит. Чарующие звуки
старинных слов. Бесхитростный мотив,
что деды тихо напевали внукам,
вечернюю молитву сотворив.
В гирлянды строк вплелись шипы и розы.
Впитала живоносная река
пот труженников скромных, кровь и слёзы,
и мудрость, пережившую века.
Пусть в душах наших память не увянет
о славе предков, и не гаснет свет,
что дарит нам вот этими словами
начертанный Спасителя Завет!

* * *

Змеиные клубки полночных строчек
глядят смущённо в зеркало зари,
и тают в ней отраву лжепророчеств
струившие во мраке фонари.

И я смотрю в прошедшее, как в эту
томящую бессмыслицей тетрадь,
жалея, что так долго ждал рассвета,
что рукопись нельзя огню предать.

ТЕНЬ ВАВИЛОНСКОЙ БАШНИИ

Из плоскости тлена, от похоти тьмы
пославшие взор к небосклону,
великую башню воздвигнули мы
в горячих песках Вавилона.
Повенчаны клятвой служить до конца
знамёнам поставленной цели,
о нет, не гордыней пылали сердца -
мы к звёздам быть ближе хотели!
И пусть век от века клеймит нас шаблон
и ветры пылят по руинам -
пока мы дерзаем - живёт Вавилон
в наречии братьев едином!
И светлая тень достигает орбит
сквозь мысленных мраков заслоны.
И в жилах галактиколётов бурлит
горячая кровь Вавилона.

* * *

Добыть твоё сердце осадой,
поверь, не составит труда.
Но лёгких побед мне не надо -
ведь ты ещё так молода!
А жаль: эти кудри лаская,
я долго б рассказывать мог
о царствах, отпетых песками,
и юности звёздных дорог.
Узнала бы ты по секрету,
как высшего знанья завет,
что тьма - лишь отсутствие света,
а зла в мироздании нет.
Что ввек не осилить дороги
согбенному ветхой сумой,
но кары достоин - кто в ногу
шагает с эпохой хромой!
И все твои мифы и тайны -
милейшая белиберда.
Но спорить с тобой я не стану -
ведь ты ещё так молода!
Ты так весела и наивна,
что примешь едва ли всерьёз,
что сладость любви не в малине,
а в мудрости жертвенных слёз.
Что слово раскатистей грома,
а слава - лишь в песню длиной;
что дом тем пустей, чем огромней,
а время всегда - "без одной".
И вряд ли я как-то сумею,
тебя не смутив, объяснить,
что лучше порхающим змеем,
чем птицей бескрылою быть.
А впрочем, забудем! на свете
положены сроки всему,
и все откровения эти
сегодня, увы, ни к чему:
меня не поймёшь ты...и всё же.
И всё же хочу, чтоб всегда
была на себя ты похожа -
безоблачна и молода!

ЕВФРАТ

И схлынул потоп, и посланницей рая
над новой землёй засияла дуга...
но с Богом по-прежнему в прятки играя,
сквозь бездны побрёл человек наугад.
Ты видишь страданья и ныне, Евфрат,
как тридцать, и сорок столетий назад.

Моря и пески нас теперь отделяют
от мёда твоих нестареющих вод.
Но, смерти не сдавшийся, не забывает
тебя этой влагой вспоённый народ.
Ты только, пожалуйста, верь мне, Евфрат:
с чужбины всю жизнь возвращаюсь назад!

Ты помнишь меня! - через все расстоянья
о древних преданьях мне шепчет тростник;
то - память моя, и мечта, и призванье,
и сердцу больному - целебный родник.
Стою пред тобой на коленях, Евфрат,
как тридцать, и сорок столетий назад.

СВЕТЛАЯ ПЕСНЯ

Вздохнёт тишина на гитаре,
и тонкая вздрогнет свеча,
и месяца невод янтарный
к твоим прикоснётся плечам.
Утрёт своевольные слёзы,
поманит в предельную высь -
туда, где безумные грёзы
с пленительной явью сплелись.
Шагни на балкон и навстречу
стремительной ночи плыви,
вдыхая залившие вечность
хоралы забытой любви.
И падай в стоглазое небо,
как в пряную нежность полей,
и большего счастья не требуй!
И даже о том не жалей,
что ласково из колыбели
вовек не блеснёт нам звезда.
Не верь, будто вьюги посмели
сады занести навсегда;
что жалким руинам подобны
вулканы минувших страстей:
любовь не бывает бесплодной;
есть тайна великая в ней!
И волею силы чудесной
из горького эха разлук
и слов недосказанных - песни
рождаются дивные вдруг.
Прощенье любых прегрешений,
заслуженный жизни венец -
в них наше с тобой продолженье,
бессмертие бренных сердец.
Помчат светоносные стаи,
сорвавшись с оживших ладов -
и где-то сугробы растают,
и новая вспыхнет любовь!

ШЛЮХА

Она шлюхой была, и к стихам её слух не привык.
Стала горем она, всех детей схоронившая разом.
Где злорадство твоё, настигающий плетью язык,
что лопочешь краснея, миры постигающий разум!
Но огромнее самых немыслимых тайн бытия -
почему, глядя ввысь, на последнем, казалось, дыханье,
чтоб минула других невозможная чаша сия,
умоляла она побежавшими лавой...стихами.
И когда я губами к челу сиротины прирос,
за бессилье своё извиняясь слезой забулдыги,
загорелась в снегу её некогда рыжих волос
мне спасительной ересью ум опалившая книга.
Словно в душном хмелю, я запретные главы читал,
и мелькали зонты, и глядели прохожие косо.
И хрипела душа, прозревая начала начал,
и ответами сами собой становились вопросы.
Не с того ль так угрюмо мятежны людские грехи,
и не то ли усобице духа и плоти причиной,
что безумству меча и слепящему поту сохи,
оглоушив свободою, нас небесе поручили?
Чтоб, свой жребий признав анфиладой обид и потерь
и не выискав правды кричащими в ночи глазами,
Властелину судеб с безыскусностью малых детей
мы реальность Его в покаянных стихах доказали.
Дабы Он, отряхнувший морщины сомнений с лица,
мог, с твореньем своим договор соблюдая священный,
разодрав на куски монастырскую робу отца,
наконец утолить материнскую жажду прощенья.
- Ветхий плод не кляни и от бурь в стороне не держись,
а беги дальтонизма и сытости, - книга гласила, -
помни также о том, что по карте не вышагать жизнь,
и не в истине цель, и не в истовой святости сила;
что подъём в небеса - это, в сущности, сальто с небес
в этот мир, кровоточащий злом и любовью,
где лишь светлостью слёз проверяется сердце на вес
и великий святой равноправен с блудницей любою.

* * *

И ты ещё внушить себе хотело,
что я - простой химический процесс, -
подумало-поплавало над телом,
уже свыкаясь с близостью небес.